Из дополнительного показания Н.Г. Чернышевского.

1 июня 1863 г.
Государственный архив Российской Федерации
Ф. 112. Оп. 1. Д. 38. Л. 18.

22 х 35 см.

Это обширное показание (12 листов с оборотами, заполненные убористым мелким почерком) Чернышевский написал по собственной инициативе, а не в ответ на данные следствием вопросы. После завершения расследования он решил еще раз изложить аргументы в свою защиту.

В приведенном отрывке Чернышевский приводит доводы, почему он якобы не мог иметь никаких отношений с А.И. Герценом и встречаться с ним, говорит о причинах своей личной неприязни к Герцену.

«В письме моем к Его Величеству я привел, и в письме к Его светлости г[осподину] С[анкт]-П[етер]бургскому генерал-губернатору изложил подробнее две из причин, отчуждавших меня от Герцена. Я не одобрял некоторых планов Герцена, известных мне по слуху, (о чем говорится в его письме, находившемся в моих бумагах). Я имел личное неудовольствие на него по процессу г[оспо]жи Панаевой из-за векселей и имения покойной г[оспо]жи Огаревой. Ссылаюсь на эти письма (от 20 или 22 ноября прошлого года) в пополнение моего настоящего показания. В них я представлял только две причины как почти не требовавших поверки. Здесь приведу еще две, поверка которых незатруднительна.

Первая из них – моя чрезвычайно сильная привязанность к покойному Николаю Александровичу Добролюбову и дурные отзывы о нем Герцена, начинающиеся с весны 1859 г., когда в № 45 или 47 «Колокола» была напечатана обидная для Добролюбова (и для меня, но о себе я не говорю) статья Герцена “Very Dangerous”. Этих отзывов о Добролюбове я не мог извинить Герцену никогда, а тем более после смерти Добролюбова. Когда я потерял Добролюбова (в ноябре 1861) неприязнь к Герцену за него усилилась во мне до того, что увлекала меня до поступков, порицаемых правилами литературной полемики, не дозволяющей бранить того, кого не мог бы похвалить, если бы захотел. Я печатно выражался о Герцене оскорбительным для него образом. Укажу два примера на выражение мое о нем в одной из первых книжек «Современника» за 1862 г., в статье, которой начал я биографию Добролюбова. Это было напечатано мною около того времени, когда я, говорит обвинение, будто бы собирался вступать в товарищество с Герценом. Эта моя резкость наделала тогда довольно шума в нашей литературе; и вообще, в последнее время перед моим арестом литературный мир очень хорошо знал мою неприязнь к Герцену. На это есть печатные указания в русских периодических изданиях. Для примера, укажу на «Петербургские Ведомости» первой половины 1862 года.

Но кроме политических причин несогласия и кроме личной неприязни, существует еще одно обстоятельство, по которому я никак не мог думать о товариществе с Герценом. Я привык быть полным хозяином направления журнала, в котором участвую. Я могу удружить своему товарищу всю денежную часть, оставить на его волю помещение безразличных по своему содержанию повестей, – но направление журнала должно быть безусловно мое. С Герценом это было бы невозможно. Он не только стал бы спорить со мной о чужих статьях, но стал бы требовать, чтоб я поправлял по его замечаниям свои статьи. А я не только не мог бы допустить такого вмешательства, а сам потребовал бы от него безусловного подчинения себе, то есть вещи невозможной. Кто не знает, что непременно я хочу быть безусловным хозяином направления журнала, в редакции которого участвую, тот не знает меня. А при этом, мысль о моем товариществе с Герценом – нелепость.

Натурально после этого, что я был до крайности удивлен, услышав на допросе 30 октября, что я обвиняюсь в сношениях с Герценом, и почел этот вопрос сделанным без всяких оснований.»

Из дополнительного показания Н.Г. Чернышевского, 1 июня 1863 г.

Из дополнительного показания Н.Г. Чернышевского.

1 июня 1863 г.

ГА РФ. Ф. 112. Оп. 1. Д. 38. Л. 18.

_______
 

«В письме моем к Его Величеству я привел, и в письме к Его светлости г[осподину] С[анкт]-П[етер]бургскому генерал-губернатору изложил подробнее две из причин, отчуждавших меня от Герцена. Я не одобрял некоторых планов Герцена, известных мне по слуху, (о чем говорится в его письме, находившемся в моих бумагах). Я имел личное неудовольствие на него по процессу г[оспо]жи Панаевой из-за векселей и имения покойной г[оспо]жи Огаревой. Ссылаюсь на эти письма (от 20 или 22 ноября прошлого года) в пополнение моего настоящего показания. В них я представлял только две причины как почти не требовавших поверки. Здесь приведу еще две, поверка которых незатруднительна.

Первая из них – моя чрезвычайно сильная привязанность к покойному Николаю Александровичу Добролюбову и дурные отзывы о нем Герцена, начинающиеся с весны 1859 г., когда в № 45 или 47 «Колокола» была напечатана обидная для Добролюбова (и для меня, но о себе я не говорю) статья Герцена “Very Dangerous”. Этих отзывов о Добролюбове я не мог извинить Герцену никогда, а тем более после смерти Добролюбова. Когда я потерял Добролюбова (в ноябре 1861) неприязнь к Герцену за него усилилась во мне до того, что увлекала меня до поступков, порицаемых правилами литературной полемики, не дозволяющей бранить того, кого не мог бы похвалить, если бы захотел. Я печатно выражался о Герцене оскорбительным для него образом. Укажу два примера на выражение мое о нем в одной из первых книжек «Современника» за 1862 г., в статье, которой начал я биографию Добролюбова. Это было напечатано мною около того времени, когда я, говорит обвинение, будто бы собирался вступать в товарищество с Герценом. Эта моя резкость наделала тогда довольно шума в нашей литературе; и вообще, в последнее время перед моим арестом литературный мир очень хорошо знал мою неприязнь к Герцену. На это есть печатные указания в русских периодических изданиях. Для примера, укажу на «Петербургские Ведомости» первой половины 1862 года.

Но кроме политических причин несогласия и кроме личной неприязни, существует еще одно обстоятельство, по которому я никак не мог думать о товариществе с Герценом. Я привык быть полным хозяином направления журнала, в котором участвую. Я могу удружить своему товарищу всю денежную часть, оставить на его волю помещение безразличных по своему содержанию повестей, – но направление журнала должно быть безусловно мое. С Герценом это было бы невозможно. Он не только стал бы спорить со мной о чужих статьях, но стал бы требовать, чтоб я поправлял по его замечаниям свои статьи. А я не только не мог бы допустить такого вмешательства, а сам потребовал бы от него безусловного подчинения себе, то есть вещи невозможной. Кто не знает, что непременно я хочу быть безусловным хозяином направления журнала, в редакции которого участвую, тот не знает меня. А при этом, мысль о моем товариществе с Герценом – нелепость.

Натурально после этого, что я был до крайности удивлен, услышав на допросе 30 октября, что я обвиняюсь в сношениях с Герценом, и почел этот вопрос сделанным без всяких оснований.»