Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства.

[Конец апреля 1826 г.]
Государственный архив Российской Федерации
Ф. 48. Оп. 1. Д. 394. Л. 147–148 об.

Всем декабристам на следствии были заданы одинаковые вопросы о том, в каких учебных заведениях они воспитывались, кто были их учителя, чему они учились и откуда у них появились вольнодумные мысли. Многие узники воспользовались этим вопросом, чтобы донести до власти свои идеи, высказать критику политического строя России. Знаменито показание Павла Ивановича Пестеля, это одно из самых глубоких и интересных изложений того, как формировались идеи декабризма. Показание написано рукой П.И. Пестеля и сейчас находится в его следственном деле.

     «Ответ на 1-ой пункт.

Имя и отчество мои суть: Павел Иванов сын Пестель. Имею отроду 32 года, скоро минет 33.

     На 2-ой.

Я принадлежу к лютеранскому исповеданию и бывал у святого причастия каждый раз, что встречал светлое Христово Воскресение в Петербурге, но не бывал, когда проводил его в армии. В сем году я был у исповеди и святого причастия, а перед тем был в 1820-м году. Во все же время пребывания моего при Второй армии не был за неимением лютеранского священника. В 1824-м же году не был, потому что в то время очень был болен и не выходил из горницы.

     На 3-ий.

Ныне царствующему государю императору я не присягал на верное подданство, ибо арестован был в Тульчине 13 декабря прошедшего 1825 года прежде получения известия о вступлении государя императора на Всероссийский престол.

     На 4-ой.

До 12-ти лет возраста воспитывался я в доме у родителей, а в 1805 году отправился с моим братом, что ныне полковник кавалергардского полка в Гамбург, а оттуда в Дрезден, из коего в 1809 году возвратились в родительский дом. В сие время отсутствия из отечества управлял нашим воспитанием некто Зейдель, который, вступя в Российскую службу, находился в 1820-м году при генерале графе Милорадовиче. В 1810-м году был я определен в Пажеский корпус, откуда выпущен в конце 1811 года прапорщиком в Лейб-гвардии Литовский, что ныне Лейб-гвардии Московский полк. О политических науках не имел я ни малейшего понятия до самого того времени, когда стал готовиться ко вступлению в Пажеский корпус, в коем их знание требовалось для поступления в Верхний класс. Я им тогда учился у профессора и академика Германа, преподававшего в то время сии науки в Пажеском корпусе.

     На 5-ой.

По выходе их Пажеского корпуса занимался я наиболее военными и политическими науками и особенную имел склонность к политическим, а потом к военным.

     На 6-ой.

Зимою с 1816 на 1817 год слушал я курс политических наук у профессора и академика Германа в его квартире на Васильевском острову, но мало у него тогда почерпнул новых познаний, потому что оно почти то же читал в лекциях своих, что прежде от него слышал в Пажеском корпусе. Форма преподавания была другая, но существо предметов то же самое.

     На 7-ой.

Я никакого лица не могу назвать, кому я мог бы именно приписать внушение мне первых вольнодумных и либеральных мыслей, и точного времени мне определить нельзя, когда они начали во мне возникать: ибо сие не вдруг сделалось, а мало-помалу и сначала самым для самого себя неприметным образом. Но следующим образом честь имею Комитету о том доложить с самою чистосердечнейшею и полнейшею откровенностью. – Когда я получил довольно основательные понятия о политических науках, тогда я пристрастился к ним. Я имел пламенное рвение и добро желал от всей души. Я видел, что благоденствие и злополучие царств и народов зависит, по большей части, от правительств, и сия уверенность придала мне еще более склонности к тем наукам, которые о сих предметах рассуждают и путь к оным показывают. Но я сначала занимался как сими науками, так и вообще чтением политических книг со всею кротостью и без всякого вольнодумства, с одним желанием быть когда-нибудь в свое время и в своем месте полезным слугою государю и отечеству. Продолжая таким образом заниматься начал я потом уже рассуждать и о том: соблюдены ли в устройстве российского правления правила политических наук, не касаясь однако же еще Верховной власти, но размышляя о министерствах, местных правительствах, частных начальствах и тому подобных предметах. Я при сем находил тогда много несообразностей, по моим понятиям, с правилами политических наук и начал разные предметы обдумывать: какими постановлениями они могли бы быть заменены, пополнены и усовершенствованы. Обратил также мысли и внимание на положение народа, причем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало, а равно и большие преимущества аристократии, которую я считал, так сказать, стеною между монархом и народом стоящей, и от монарха ради собственных выгод скрывающей истинное положение народа. К сему стали в мыслях моих в протечении времени присоединяться разные другие предметы и толки, как то: преимущества разных присоединенных областей, слышанное о военных поселениях, упадок торговли, промышленности и общего богатства, несправедливость и подкупливость судов и других начальств, тягость военной службы для солдат и многие другие тому подобные статьи, долженствовавшие по моим понятиям составлять предмет частных неудовольствий, и чрез коих всех совокупление воедино представлялась моему уму и воображению целая картина народного неблагоденствия. Тогда начал во мне возникать внутренний ропот противу правительства. Возвращение Бурбонского дома на французский престол и соображения мои впоследствии о сем происшествии могу я назвать эпохою в моих политических мнениях, понятиях и образе мыслей: ибо начал рассуждать, что большая часть Коренных Постановлений, введенных Революциею, были при Ресторации Монархии сохранены и за благие вещи признаны, между тем как все восставали против Революции, и я сам всегда против нее восставал. От сего суждения породилась мысль, что Революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может быть даже весьма полезна, в каковой мысли я укреплялся тем другим еще суждением, что те государства, в коих не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений. Тогда начали сии причины присовокупляться к выше уже приведенным; и начали во мне рождаться, почти совокупно, как конституционные, так и революционные мысли. Конституционные были совершенно монархические, а революционные были очень слабы и темны. Мало-помалу стали первые определительнее и яснее, а вторые сильнее. Чтение политических книг подкрепляло и развивало во мне все сии мнения, мысли и понятия. Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, заставляли меня искать средство к избежанию подобных, и сие то произвело во мне в последствии мысль о Временном правлении и о его необходимости, и всегдашние мои толки о всевозможном предупреждении всякого междоусобия. От монархического конституционного образа мыслей был я переведен в республиканский, главнейшее следующими предметами и соображениями: – Сочинение Детюдетраси на французском языке очень сильно подействовало на меня. Он доказывает, что всякое правление, где главою государства есть одно лицо, особенно если сей сан наследственен, неминуемо кончится деспотизмом. – Все газеты и политические сочинения так сильно прославляли возрастание благоденствия в северных Американских Соединенных Штатах, приписывая сие государственному их устройству, что сие мне казалось ясным доказательством в превосходстве республиканского правления. – Новиков говорил мне о своей республиканской конституции для России, но я еще спорил тогда в сторону монархической, а потом стал его суждения себе припоминать и с ними соглашаться. – Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное ее положение потом. – Я сравнивал величественную славу Рима во дни Республики с плачевным ее уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей. – Я находил, что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие Министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают, и в сем отношении я предпочитал самодержавие таковой конституции, ибо в самодержавном правительстве, рассуждал я, неограниченность власти открыто всем видна, между тем как в конституционных монархических тоже существует неограниченность, хотя и медлительнее действует, но за то и не может так скоро худое исправить. Что же касается до обеих Палат, то они существуют для одного только покрывала. – Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются, наконец, сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и при том могут быть устранены одним республиканским образованием государства. Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние. Я в них находил, по моим понятиям, неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины к недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей. Из сего изволит Комитет усмотреть, что я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях; а также и разделением со мною сего образа мыслей многими сочленами общества. Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец, и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению сего порядка вещей, обращая при том же большое внимание на устранение и предупреждение всякого безначалия, беспорядка и междоусобия, коих я всегда показывал себя самым ревностнейшим врагом. Объявив таким образом в самом откровенном и признательном изложении весь ход либеральных и вольнодумных моих мыслей, справедливым будет прибавить к сему, что в течение всего 1825 года стал сей образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить благополучно обратный путь. Русская правда не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междоусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к цели нашей охладевал. В разговорах иногда воспламенялся я еще, но не на долго, и все уже не то было, что прежде. Наконец, опасения, что общество наше открыто правительством, привело меня опять несколько в движение, но и тут ничего продолжительного не делал, и даже по полку оставался на сей счет в совершенном бездействии до самого времени моего арестования.

     На 8-ой.

Я вступил в службу в 1811 году в ноябре месяце из Пажеского корпуса в Лейб-гвардии Литовский, ныне Л[ейб-]г[вардии] Московский полк. По открытии кампании 1812 года находился я во фронте при полку и был с полком в сражении при селе Бородине, где под самый уже вечер 26 августа ранен был жестоко ружейною пулей в ногу с раздроблением костей и повреждением жил, за что и получил золотую шпагу с надписью за храбрость. От сей раны пролежал я до мая месяца 1813 года и, не будучи еще вылечен, но имея рану открытою, из коей чрез весь 1813 год косточки выходили, отправился я к армии графа Витгенштейна, к коему назначен был в адъютанты. При нем находился я всю кампанию 1813 и 1814 годов, и во всех был сражениях, где он сам находился. За Лейпцигское сражение получил я орден святого Владимира с бантом, а за все предшествовавшие дела 1813 года, в коих находился после перемирия, был произведен за отличие в поручики. За кампанию 1814 года получил орден святыя Анны 2 класса. По окончании войны в 1814 году был я переведен в кавалергардский полк с оставлением в прежней должности, в коей пребывал до 1821 года, быв переведен в начале 1820 года в Мариупольский гусарский полк подполковником. В 1821 году, когда открывался поход в Италию, тогда был я переведен в Смоленский драгунский полк, не оставаясь уже более адъютантом. В полку однако же я не был на лицо, потому что сказанный поход в Италию был отменен, а я между тем употреблен был в главной квартире 2 армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок, которые и были отосланы к министру иностранных дел. В ноябре 1821 года был я не по старшинству произведен в полковники и в том же месяце назначен командиром Вятского пехотного полка, коим и продолжал командовать до 13 декабря 1825 года. Я никогда не бывал перед сим ни под судом, ниже в каких-либо штрафах, и даже в продолжение всей моей службы ни единого разу не был арестован и выговора не получал; а неоднократно имел даже важные поручения, за исполнения коих так был счастлив, что всегда от начальства одобрение получал.»

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах вольнодумства

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства.
Конец апреля 1826 г.

ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 394. Л. 147.

_______
 

     «Ответ на 1-ой пункт.

Имя и отчество мои суть: Павел Иванов сын Пестель. Имею отроду 32 года, скоро минет 33.

     На 2-ой.

Я принадлежу к лютеранскому исповеданию и бывал у святого причастия каждый раз, что встречал светлое Христово Воскресение в Петербурге, но не бывал, когда проводил его в армии. В сем году я был у исповеди и святого причастия, а перед тем был в 1820-м году. Во все же время пребывания моего при Второй армии не был за неимением лютеранского священника. В 1824-м же году не был, потому что в то время очень был болен и не выходил из горницы.

     На 3-ий.

Ныне царствующему государю императору я не присягал на верное подданство, ибо арестован был в Тульчине 13 декабря прошедшего 1825 года прежде получения известия о вступлении государя императора на Всероссийский престол.

     На 4-ой.

До 12-ти лет возраста воспитывался я в доме у родителей, а в 1805 году отправился с моим братом, что ныне полковник кавалергардского полка в Гамбург, а оттуда в Дрезден, из коего в 1809 году возвратились в родительский дом. В сие время отсутствия из отечества управлял нашим воспитанием некто Зейдель, который, вступя в Российскую службу, находился в 1820-м году при генерале графе Милорадовиче. В 1810-м году был я определен в Пажеский корпус, откуда выпущен в конце 1811 года прапорщиком в Лейб-гвардии Литовский, что ныне Лейб-гвардии Московский полк. О политических науках не имел я ни малейшего понятия до самого того времени, когда стал готовиться ко вступлению в Пажеский корпус, в коем их знание требовалось для поступления в Верхний класс. Я им тогда учился у профессора и академика Германа, преподававшего в то время сии науки в Пажеском корпусе.

     На 5-ой.

По выходе их Пажеского корпуса занимался я наиболее военными и политическими науками и особенную имел склонность к политическим, а потом к военным.

     На 6-ой.

Зимою с 1816 на 1817 год слушал я курс политических наук у профессора и академика Германа в его квартире на Васильевском острову, но мало у него тогда почерпнул новых познаний, потому что оно почти то же читал в лекциях своих, что прежде от него слышал в Пажеском корпусе. Форма преподавания была другая, но существо предметов то же самое.

     На 7-ой.

Я никакого лица не могу назвать, кому я мог бы именно приписать внушение мне первых вольнодумных и либеральных мыслей, и точного времени мне определить нельзя, когда они начали во мне возникать: ибо сие не вдруг сделалось, а мало-помалу и сначала самым для самого себя неприметным образом. Но следующим образом честь имею Комитету о том доложить с самою чистосердечнейшею и полнейшею откровенностью. – Когда я получил довольно основательные понятия о политических науках, тогда я пристрастился к ним. Я имел пламенное рвение и добро желал от всей души. Я видел, что благоденствие и злополучие царств и народов зависит, по большей части, от правительств, и сия уверенность придала мне еще более склонности к тем наукам, которые о сих предметах рассуждают и путь к оным показывают. Но я сначала занимался как сими науками, так и вообще чтением политических книг со всею кротостью и без всякого вольнодумства, с одним желанием быть когда-нибудь в свое время и в своем месте полезным слугою государю и отечеству. Продолжая таким образом заниматься»

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах вольнодумства

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства.
Конец апреля 1826 г.

ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 394. Л. 147об.

_______
 

«начал я потом уже рассуждать и о том: соблюдены ли в устройстве российского правления правила политических наук, не касаясь однако же еще Верховной власти, но размышляя о министерствах, местных правительствах, частных начальствах и тому подобных предметах. Я при сем находил тогда много несообразностей, по моим понятиям, с правилами политических наук и начал разные предметы обдумывать: какими постановлениями они могли бы быть заменены, пополнены и усовершенствованы. Обратил также мысли и внимание на положение народа, причем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало, а равно и большие преимущества аристократии, которую я считал, так сказать, стеною между монархом и народом стоящей, и от монарха ради собственных выгод скрывающей истинное положение народа. К сему стали в мыслях моих в протечении времени присоединяться разные другие предметы и толки, как то: преимущества разных присоединенных областей, слышанное о военных поселениях, упадок торговли, промышленности и общего богатства, несправедливость и подкупливость судов и других начальств, тягость военной службы для солдат и многие другие тому подобные статьи, долженствовавшие по моим понятиям составлять предмет частных неудовольствий, и чрез коих всех совокупление воедино представлялась моему уму и воображению целая картина народного неблагоденствия. Тогда начал во мне возникать внутренний ропот противу правительства. Возвращение Бурбонского дома на французский престол и соображения мои впоследствии о сем происшествии могу я назвать эпохою в моих политических мнениях, понятиях и образе мыслей: ибо начал рассуждать, что большая часть Коренных Постановлений, введенных Революциею, были при Ресторации Монархии сохранены и за благие вещи признаны, между тем как все восставали против Революции, и я сам всегда против нее восставал. От сего суждения породилась мысль, что Революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может быть даже весьма полезна, в каковой мысли я укреплялся тем другим еще суждением, что те государства, в коих не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений. Тогда начали сии причины присовокупляться к выше уже приведенным; и начали во мне рождаться, почти совокупно, как конституционные, так и революционные мысли. Конституционные были совершенно монархические, а революционные были очень слабы и темны. Мало-помалу стали первые определительнее и яснее, а вторые сильнее. Чтение политических книг подкрепляло и развивало во мне все сии мнения, мысли и понятия. Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, заставляли меня искать средство к избежанию подобных, и сие то произвело во мне в последствии мысль о Временном правлении и о его необходимости, и всегдашние мои толки о всевозможном предупреждении всякого междоусобия. От монархического конституционного»

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах вольнодумства

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства.
Конец апреля 1826 г.

ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 394. Л. 148.

_______
 

«образа мыслей был я переведен в республиканский, главнейшее следующими предметами и соображениями: - Сочинение Детюдетраси на французском языке очень сильно подействовало на меня. Он доказывает, что всякое правление, где главою государства есть одно лицо, особенно если сей сан наследственен, неминуемо кончится деспотизмом. – Все газеты и политические сочинения так сильно прославляли возрастание благоденствия в северных Американских Соединенных Штатах, приписывая сие государственному их устройству, что сие мне казалось ясным доказательством в превосходстве республиканского правления. – Новиков говорил мне о своей республиканской конституции для России, но я еще спорил тогда в сторону монархической, а потом стал его суждения себе припоминать и с ними соглашаться. – Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное ее положение потом. – Я сравнивал величественную славу Рима во дни Республики с плачевным ее уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей. – Я находил, что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие Министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают, и в сем отношении я предпочитал самодержавие таковой конституции, ибо в самодержавном правительстве, рассуждал я, неограниченность власти открыто всем видна, между тем как в конституционных монархических тоже существует неограниченность, хотя и медлительнее действует, но за то и не может так скоро худое исправить. Что же касается до обеих Палат, то они существуют для одного только покрывала. – Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются, наконец, сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и при том могут быть устранены одним республиканским образованием государства. Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние. Я в них находил, по моим понятиям, неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины к недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей. Из сего изволит Комитет усмотреть, что я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях; а также и разделением со мною сего образа мыслей многими сочленами общества. Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец, и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению сего порядка вещей, обращая при том же большое внимание на устранение и предупреждение всякого безначалия, беспорядка и междоусобия, коих я всегда показывал себя самым ревностнейшим врагом. Объявив таким образом в самом откровенном и признательном изложении весь ход либеральных и вольнодумных моих мыслей, справедливым будет прибавить к сему, что в течение всего 1825 года стал сей образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить»

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах вольнодумства

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства.
Конец апреля 1826 г.

ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 394. Л. 148об.

_______
 

«благополучно обратный путь. Русская правда не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междоусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к цели нашей охладевал. В разговорах иногда воспламенялся я еще, но не на долго, и все уже не то было, что прежде. Наконец, опасения, что общество наше открыто правительством, привело меня опять несколько в движение, но и тут ничего продолжительного не делал, и даже по полку оставался на сей счет в совершенном бездействии до самого времени моего арестования.

     На 8-ой.

Я вступил в службу в 1811 году в ноябре месяце из Пажеского корпуса в Лейб-гвардии Литовский, ныне Л[ейб-]г[вардии] Московский полк. По открытии кампании 1812 года находился я во фронте при полку и был с полком в сражении при селе Бородине, где под самый уже вечер 26 августа ранен был жестоко ружейною пулей в ногу с раздроблением костей и повреждением жил, за что и получил золотую шпагу с надписью за храбрость. От сей раны пролежал я до мая месяца 1813 года и, не будучи еще вылечен, но имея рану открытою, из коей чрез весь 1813 год косточки выходили, отправился я к армии графа Витгенштейна, к коему назначен был в адъютанты. При нем находился я всю кампанию 1813 и 1814 годов, и во всех был сражениях, где он сам находился. За Лейпцигское сражение получил я орден святого Владимира с бантом, а за все предшествовавшие дела 1813 года, в коих находился после перемирия, был произведен за отличие в поручики. За кампанию 1814 года получил орден святыя Анны 2 класса. По окончании войны в 1814 году был я переведен в кавалергардский полк с оставлением в прежней должности, в коей пребывал до 1821 года, быв переведен в начале 1820 года в Мариупольский гусарский полк подполковником. В 1821 году, когда открывался поход в Италию, тогда был я переведен в Смоленский драгунский полк, не оставаясь уже более адъютантом. В полку однако же я не был на лицо, потому что сказанный поход в Италию был отменен, а я между тем употреблен был в главной квартире 2 армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок, которые и были отосланы к министру иностранных дел. В ноябре 1821 года был я не по старшинству произведен в полковники и в том же месяце назначен командиром Вятского пехотного полка, коим и продолжал командовать до 13 декабря 1825 года. Я никогда не бывал перед сим ни под судом, ниже в каких-либо штрафах, и даже в продолжение всей моей службы ни единого разу не был арестован и выговора не получал; а неоднократно имел даже важные поручения, за исполнения коих так был счастлив, что всегда от начальства одобрение получал.»