Копия с письма А.И. Герцена к Александру II.

10 марта 1856 г.
Государственный архив Российской Федерации
Ф. 109. 1 экс. 1834 г. Д. 239. Ч. 10. Л. 512–513 об.

19,5 х 27 см.

Копия сделана в III Отделении.

«Копия с письма Герцена (Искандера) к императору Александру Николаевичу.

Государь!

Ваше царствие начинается под удивительно счастливым созвездием! На вас нет кровавых пятен, у вас нет угрызений совести! Весть о смерти вашего отца вам принесли не убийцы его. Вам не нужно было пройти по площади, облитой кровью, чтобы сесть на трон. Вам не нужно было казнями возвестить народу ваше восшествие. Летопись вашего дому едва ли представляет один пример такого чистого начала.

И это не все! От вас ждут кротости, от вас ждут человеческого сердца. Вы необыкновенно счастливы!

Судьба, случайности, все окружило вас чем-то говорящим в вашу пользу. Вы одни из всех ваших родились в Москве и родились в то время, как она воскресла к новой жизни после очистительного пожара. Бородинские и тарутинские пушки, едва возвратившиеся из-за границы, еще покрытые парижской пылью, возвестили с высот Кремля о вашем рождении. Я пятилетним ребенком слышал их – и помню.

Рылеев приветствовал вас сонетом. Ведь вы не можете отказать в уважении этим сильным бойцам за волю, этим мученикам своих убеждений!

Почему именно ваша колыбель внушила ему стих, кроткий и мирный? Какой пророческий голос сказал ему, что на вашу детскую голову падет со временем корона?

Вас воспитал поэт, которого любила Россия. Я его видел, и больше – я его помню. Чрез ваше предстательство судьба моя географически улучшилась: меня перевезли из Вятки во Владимир – я не забыл этого.

Сосланный в дальний заволжский город, я смотрел на простую любовь, с которой шел вам навстречу бедный народ, и думал: «Чем он заплатит за эту любовь?»

Вот то время уплаты, и как она вам легка! Дайте волю вашему сердцу. Вы, верно, любите Россию и можете так много, много сделать для народа русского.

Я тоже люблю народ русский, я его покинул из любви: я не мог сложа руки и молча остаться хладнокровным зрителем тех ужасов, которые над ними делали помещики и чиновники. Удаление мое не изменило моих чувств. Средь чужих, средь страстей, вызванных войной, я не свернул моего знамени. И на днях еще во мне английский народ приветствовал всенародно народ русский.

Разумеется, моя хоругвь – не ваша: я неисправимый социалист, вы – самодержавный император, но между вашим знаменем и моим может быть одно общее – именно, та любовь к народу, о которой шла речь. И во имя ее я готов принести огромную жертву. Чего не могли сделать ни долголетия преследования, ни тюрьмы, ни ссылки, ни скучные скитания из страны в страну, то я готов сделать из любви к народу. Я готов ждать, стеречься, говорить о другом, лишь бы у меня была живая надежда, что вы что-нибудь сделаете для России.

Государь! Дайте волю русскому слову, уму нашему тесно; мысль наша отравляет грудь нашу от недостатка простора, она стонет в цензурных колодках. Дайте нам вольную речь, нам есть, что сказать миру и своим; дайте землю крестьянам, она и так им принадлежит. Смойте с России позорное пятно крепостного состояния; залечите синие рубцы на спине нашей братии – эти страшные следы презрения к человеку.

Отец ваш, умирая (не бойтесь, я знаю, что говорю с сыном), признался, что он не успел сделать всего, что хотел, для своих подданных… крепостное состояние явилось как угрызение совести в последнюю минуту. Он не успел в 30 лет освободить крестьян. Торопитесь, спасайте крестьянина от будущих злодейств, спасайте его от крови, которую он должен будет пролить!

Я стыжусь, как малым мы готовы довольствоваться; мы хотим вещей, в справедливости которых вы так же мало сомневаетесь, как и все – на первый случай нам и этого довольно.

Быть может, на той высоте, на которой вы стоите, окруженный туманом лести, вы удивитесь моей дерзости, может, даже засмеетесь над этой потерянной песчинкой из 70 миллионов песчинок, составляющих ваш гранитный пьедестал, а лучше не смеяться! Я говорю только то, о чем у нас молчат. Для этого я и поставил на свободной земле первый русский станок; он, как электрометр, показывает деятельность и направление угнетенной силы… несколько капель воды, не находящей выхода, достаточно для того, чтобы разорвать гранитную скалу.

Государь! Если эти строки дойдут до вас, прочтите их безмолвно, одни и подумайте потом. Вам нечасто придется слышать искренний голос свободного русского.

10-го марта 1856 года.

Верно списано. Подполковник (подпись)».

Копия с письма А.И. Герцена к Александру II, 10 марта 1856 г. Копия сделана в II

Копия с письма А.И. Герцена к Александру II.

10 марта 1856 г.

Копия сделана в III Отделении.

ГА РФ. Ф. 109. 1 экс. 1834 г. Д. 239. Ч. 10. Л. 512.

_______
 

«Копия с письма Герцена (Искандера) к императору Александру Николаевичу.

Государь!

Ваше царствие начинается под удивительно счастливым созвездием! На вас нет кровавых пятен, у вас нет угрызений совести! Весть о смерти вашего отца вам принесли не убийцы его. Вам не нужно было пройти по площади, облитой кровью, чтобы сесть на трон. Вам не нужно было казнями возвестить народу ваше восшествие. Летопись вашего дому едва ли представляет один пример такого чистого начала.

И это не все! От вас ждут кротости, от вас ждут человеческого сердца. Вы необыкновенно счастливы!

Судьба, случайности, все окружило вас чем-то говорящим в вашу пользу. Вы одни из всех ваших родились в Москве и родились в то время, как она воскресла к новой жизни после очистительного пожара. Бородинские и тарутинские пушки, едва возвратившиеся из-за границы, еще покрытые парижской пылью, возвестили с высот Кремля о вашем рождении. Я пятилетним ребенком слышал их – и помню.

Рылеев приветствовал вас сонетом. Ведь вы не можете отказать в уважении этим сильным бойцам за волю, этим мученикам своих убеждений!

Почему именно ваша колыбель внушила ему стих, кроткий и мирный? Какой пророческий голос сказал ему, что на вашу детскую голову падет со временем корона?

Вас воспитал поэт, которого любила Россия.»

Копия с письма А.И. Герцена к Александру II, 10 марта 1856 г. Копия сделана в II

Копия с письма А.И. Герцена к Александру II.

10 марта 1856 г.

Копия сделана в III Отделении.

ГА РФ. Ф. 109. 1 экс. 1834 г. Д. 239. Ч. 10. Л. 512об.

_______
 

«Я его видел, и больше – я его помню. Чрез ваше предстательство судьба моя географически улучшилась: меня перевезли из Вятки во Владимир – я не забыл этого.

Сосланный в дальний заволжский город, я смотрел на простую любовь, с которой шел вам навстречу бедный народ, и думал: «Чем он заплатит за эту любовь?»

Вот то время уплаты, и как она вам легка! Дайте волю вашему сердцу. Вы, верно, любите Россию и можете так много, много сделать для народа русского.

Я тоже люблю народ русский, я его покинул из любви: я не мог сложа руки и молча остаться хладнокровным зрителем тех ужасов, которые над ними делали помещики и чиновники. Удаление мое не изменило моих чувств. Средь чужих, средь страстей, вызванных войной, я не свернул моего знамени. И на днях еще во мне английский народ приветствовал всенародно народ русский.

Разумеется, моя хоругвь – не ваша: я неисправимый социалист, вы – самодержавный император, но между вашим знаменем и моим может быть одно общее – именно, та любовь к народу, о которой шла речь. И во имя ее я готов принести огромную жертву. Чего не могли сделать ни долголетия преследования, ни тюрьмы, ни ссылки, ни скучные скитания из страны в страну, то я готов сделать из любви к народу. Я готов ждать, стеречься, говорить о»

Копия с письма А.И. Герцена к Александру II, 10 марта 1856 г. Копия сделана в II

Копия с письма А.И. Герцена к Александру II.

10 марта 1856 г.

Копия сделана в III Отделении.

ГА РФ. Ф. 109. 1 экс. 1834 г. Д. 239. Ч. 10. Л. 513.

_______
 

«другом, лишь бы у меня была живая надежда, что вы что-нибудь сделаете для России.

Государь! Дайте волю русскому слову, уму нашему тесно; мысль наша отравляет грудь нашу от недостатка простора, она стонет в цензурных колодках. Дайте нам вольную речь, нам есть, что сказать миру и своим; дайте землю крестьянам, она и так им принадлежит. Смойте с России позорное пятно крепостного состояния; залечите синие рубцы на спине нашей братии – эти страшные следы презрения к человеку.

Отец ваш, умирая (не бойтесь, я знаю, что говорю с сыном), признался, что он не успел сделать всего, что хотел, для своих подданных… крепостное состояние явилось как угрызение совести в последнюю минуту. Он не успел в 30 лет освободить крестьян. Торопитесь, спасайте крестьянина от будущих злодейств, спасайте его от крови, которую он должен будет пролить!

Я стыжусь, как малым мы готовы довольствоваться; мы хотим вещей, в справедливости которых вы так же мало сомневаетесь, как и все – на первый случай нам и этого довольно.

Быть может, на той высоте, на которой вы стоите, окруженный туманом лести, вы удивитесь моей дерзости, может, даже засмеетесь над этой потерянной песчинкой из 70 миллионов песчинок, составляющих ваш гранитный пьедестал, а лучше не смеяться! Я говорю только»